Feb. 15th, 2017

erm_kontinent: (Default)
Роюсь сейчас в моем архиве. И вот, нашел статью 1998 года.
Это был мой самый долгий разговор с актером Волковского театра Николаем Васильевичем Кузьминым.
Он умрет через 4 года.

Он выходит из дома, спускается по улице к Которосли, проходит набережной до Стрелки, потом - вдоль Волги до бульвара. Затем по бульвару - и в театр. Путь неблизкий - и не самый короткий. Но есть в угловатой зигзагообразности этого маршрута что-то, напоминающее собой параболу его жизни.

В театре кипел ремонт: копошились отделочники, летали кисти, стучали молотки. Кузьмин поджидал меня у служебного входа в театр, в окружении полностью разоренного интерьера. В случайную комнату, куда мы уединились, чтобы побеседовать, то и дело заходили какие-то люди, громко переругиваясь на беззастенчивом уличном диалекте. Но мы не прерывали разговор.
Кузьмин держится с привычным достоинством, с той неподражаемой учтивостью, которую, к сожалению для нас, принято ныне считать старомодной. На острые вопросы он отвечает мягко, не желая никого обижать. Говорит тихим, глуховатым голосом, и кажется, что лучшие, точные слова идут к нему сами. Один раз он, видимо, не справился с воспоминаниями, и лицо его дрогнуло. Но он тут же взял себя в руки, и мы вернулись к обычному спокойному тону нашей беседы. Немолодой, но и далеко не ветхий, бодрый духом человек.
Таких людей почти нигде уже нет. Мне встречались единицы. Он аристократически прост. И эта царственная осанка, этот открытый взгляд, благородные манеры, мягкое и теплое рукопожатье - как привет из какого-то другого, высшего мира.
-Я родился при царе, в 13-м году. Отмечали 300-летие дома Романовых, за четыре года до Октябрьского переворота. (Теперь принято говорить «переворот»?) И вот дожил до новых реформ... Я счастлив, что сейчас изменился государственный строй. Я счастлив. Я никогда не стремился в партию. Не был ни комсомольцем, ни пионером... Я глубоко верующий человек. Уже учась в школе, каждое воскресенье я ходил в церковь. Наш приход был - Иоанна Богослова. Этот храм стоял там, где сейчас сквер возле педуниверситета. Его убрали в тридцатых годах. Священник, отец Сергий, сказал как-то: «Ой, какой у вас сыночек хороший, как свечечка стоит». Мальчишки выследили, донесли в школу; учителя стали говорить: «Как тебе не стыдно... Нельзя...» Посоветовался с родителями, они сказали: «Значит, надо, Коля, дома молиться». И в церковь я больше не ходил. Потом отец Сергий заметил: «Ну что же, свечечка-то ваша потухла»...
Тот священник, к счастью, ошибся. Не потухла свечечка. Горит и доныне.

Кузьмин - коренной ярославец. Отец был портным, мать - домохозяйкой. В семье он был Николаем-вторым: его старший брат, Николай, умер в младенчестве от скарлатины. Детство прошло на Власьевской улице, в том доме, где сейчас магазин «Мосягинский» - 5 окон на втором этаже.
Семейство было, как я представляю себе, самым что ни на есть ярославским: приверженным традициям - и в то же время не зашоренным догмами, уважающим свободу ближнего. В 16 лет он, не доучившись в советской школе имени Горького одного класса, пришел к отцу и матери с объявлением: в Волковский театр требовались молодые артисты вспомогательного состава, без оплаты. И родители согласились с выбором сына. Так началась его театральная карьера.
Чем был для него театр? Средой для наиболее адекватной самореализации. Где радостен труд. Где искусством побеждается жизнь. Мир как будто перевернулся вверх дном: подлинное сосредоточилось в театре, а жизнь оказалась беззащитна перед идеологическими иллюзиями. На дворе стояли времена, пропахшие кирзой и махоркой, пристрелянные и просквоженные беспощадным лозунгом («Если враг не сдается,- учил тот же Горький,- его истребляют»). В театре же не было места жестокости и грубости, политическому лицемерию и фальши. Здесь можно было жить душой, не таясь, со всей возможной страстью.
Социальное зло, конечно, проникало и на сцену, мотивами и образами кровожадных советских пьес. Но до поры-до времени удавалось его как-то приручить, заговорить, очеловечить.
-Артистом я стал еще в третьем классе: читал со сцены в школьном зале стихотворение, которое оказалось роковым для меня пророчеством. «Каменщик, каменщик в фартуке белом! Что ты там строишь, кому? -Эй, не мешай нам, мы заняты делом, строим мы, строим тюрьму». Тюрьму построили для меня как раз. В 37-м я уже там сидел.
Но до этого были целых семь замечательных лет в Волковском. В театре существовала двухгодичная студия, где преподавали опытные артисты, давали наставления в духе Станиславского - «чтобы не было ходулей», «чтоб разговор был, как в кино». Кузьмин пришел с улицы - а уже через год был зачислен в труппу и играл главные роли молодых героев. Он чувствовал, что нашел себя.
Перебравшийся в Оренбург режиссер Медведев сманил его туда в 36-м ролями. И там Кузьмин действительно сыграл в один сезон Чацкого, Фердинанда (в «Кabale und Liebe»), Незнамова. И познал ошеломительный успех. Чацкий - вообще его главная и любимейшая роль навсегда, а «Горе от ума» - самая дорогая пьеса. А его Фердинанд - им был неизменно покорен весь женский пол...
Но там же через год случилась с ним, как он говорит, «страшная жизненная катастрофа». Эпоха настигла его на взлете и переломила крыло.

Его посадили за чтение на радио р-р-революционной поэмы Маяковского «Хорошо!».
Абсурд этой истории не поддается трезвому уразумению. Кузьмин слово бы попал в глупую пьесу, которую играли бездарные актеры. Она была бы даже комичной, если бы не обернулась настоящим, немнимым кошмаром.
Маяковский к тому моменту уже был объявлен по соизволению вождя «лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи». Его распечатали огромными тиражами, изучали и насаждали, как картошку. Но Кузьмин - вместе в с председателем радиокомитета и цензором - «потерял бдительность». Не различил пятна на солнце. Есть в поэме эпизод, где некие ретроградные офицеры ворчат на новую, советскую власть и отказываются подчиниться «Бронштейну голопузому, бесштанному Лёвке». И кто бы знал, что после самоубийства Маяка идеологические цензоры вычистили его поэму от политически вредных строк, в том числе и от тех самых, о Бронштейне-Троцком, успевшем стать главным врагом советской власти! Их, этих строк, уже как бы не было. И выходило, что их нарочно, вредительски придумал Кузьмин со товарищи, чтобы «восхвалять Троцкого как вождя революции»! Следователи слепили дело «правотроцкистской организации», приклеив для кучи еще экономическую контрреволюцию и террор. Этого вполне хватило, чтобы дать Кузьмину десять лет лагерей.

Оказавшись в Усольлаге, под Соликамском, он ставил скетчи, спектакли, сам играл, потом стал «бригадиром культбригады» в организованном там лагерном театре. Его, как он считает, спасла профессия. И это верно не только в самом очевидном смысле: он не попал на общие работы, не выходил через вахту, а значит, уцелел, выжил. Но речь не просто о физическом выживании. Бог дал ему способ превозможения судьбы и эпохи. Кузьмин смог духовно сконцентрироваться и ушел от гулаговских волчар в мир искусства. Он и прежде-то был крайне слабо связан с той социальной вакханалией, в которой безумствовала страна. Но теперь разрыв с этой невыносимой житейщиной стал для него необходимым условием самосохранения. Он «не замечал» хаоса и ужаса лагерного бытия. Это была внутренняя эмиграция в самых неподходящих для нее условиях.
В 47-м его отпустили на волю, запретив жить в областных городах. Пришлось играть в Рыбинском театре. А через год и девять месяцев про Кузьмина вспомнили. Попав в тотальную послевоенную зачистку, он снова оказался за решеткой, в Коровниках - всероссийски прославленной пересылке. Органы к тому времени пообленились и даже не пытались предъявить арестанту новое обвинение. Просто через четыре месяца артиста приговорили к бессрочной ссылке в Красноярский край.
Городок Енисейск: южнее Туруханска, северней Красноярска. Удача: ему сразу нашли работу, к которой он стремился. Драматический коллектив в местном доме культуры. 21 спектакль за 3 года - что это значит? Это значит - дневать и ночевать в театре, жить только им, только ролями, только сконцентрированным профессиональным интересом, вне соприкосновения с убогим строем и дремучим бытом. Испытания не сломали мастера, они просто превратили в абсолют, в закон его жизни стремление к художественному качеству, к артистическому совершенству. Такой путь прошел в ту эпоху не один Кузьмин. Но каждый шел им в одиночку, впотьмах и наугад.

И здесь ему был знак, что путь его верен. Был дар небес. Мастеру явилась Маргарита. Поразмыслив, сознаешь, что лучшей и более своевременной награды он не мог бы получить. В Енисейск приехала его будущая жена, актриса Валентина Шпагина, с которой он познакомился в Рыбинском театре, - приехала именно к нему, отбросив всё, преодолев все преграды и всем пожертвовав во имя любви. И их стало двое.
Вы скажете, что такого не бывает в нашем грубошерстном и меркантильном веке. Но это было. И с тех пор они вместе. Целых 50 лет. Гнусность и пошлость мира бессильны перед этим великим фактом. В пучине исторических конвульсий и житейских катастроф эти двое нашли друг друга. И не было надежней опоры.
Хлопотами Валентины Исидоровны его перевели в Норильск - в те годы эфемерный центр ссыльнокаторжной культуры, с блестящим европейским обществом, составленным из бывших, настоящих и будущих зэков. Так они играли в театре. А в 54-м туда пришла полная ему реабилитация, с отменой всех старых приговоров. Оказалось, что он и не троцкист, и не террорист, и не контра. Абсурд пожрал сам себя. Советская власть согласилась признать его вольняшкой.
Через год они были уже в родном Ярославле и играли в театре имени Волкова.

Он вернулся в старые стены, чтобы уже больше их не покидать. И 50 лет его работы в этом театре (его служения театру) - это безусловный рекорд. Никто и никогда не играл здесь так долго. Целая эпоха на сцене!
Времена менялись - а он оставался сам собой. В этом был его главный секрет. Он жил и живет игрой, которая давала ему ощущение настоящего, неподдельного бытия. Были прекрасные роли (среди них и роль Федора Волкова). Поклонники. Признание критики. В 1976 году ему дали звание народного артиста России. Кузьмин и сейчас на сцене. Его последняя на текущий момент, 258-я роль - Трилецкий в «Платонове». Он играет всегда с какой-то необычайной достоверностью - очень просто и даже скупо, без суеты, без лишних жестов он открывает нам своего героя до его донышка. И потому даже небольшие роли Кузьмина в уже давно отыгранных спектаклях вспоминаются потом как самодостаточные шедевры, как «театр в квадрате».
-Всей душой я предан театру. Рожден таким уродом. И у меня счастливая актерская судьба. Истинная правда, ничего не скажешь,- признается он.
Театр замыкает на себя силовые линии его бытия. Он знает, как и зачем живет, а потому спокоен и уверен в себе. Он пережил одни времена и не зависит от других. Многошумный этот мир ловил его, но не поймал. Кузьмин сам установил порядок своей жизни и остается верен ему. По старинному, вольтеровскому рецепту он десятилетиями возделывал свой сад возле дома «на хуторах», в актерском поселке на улице Чайковского. Ездил на рыбалку - и зимнюю, и летнюю. Он и по сию пору знатный книгочей. И немерянные часы провел наедине с хорошим романом - русским ли, иностранным. С давних пор он выписывает и читает три газеты - «Известия», «Неделю» и «Северный край» (мне польстило, что наши вкусы почти совпали, две из них регулярно читаю и я). У него две дочери, четыре внука и правнук.
Нужна ли ему новая слава? Пожалуй, достаточно той, что есть. И это уже, как говорится, не его проблемы: осознаем ли мы, рядом с каким прекрасным актером и человеком живем. А нашу зрительскую и чисто человеческую любовь к Кузьмину нет нужды скрывать. Она вся налицо. И это наличие не может не проявиться 11 декабря, на творческом вечере Николая Васильевича Кузьмина в Волковском театре.

Перед входом в свой дом он посадил ель. Было это 26 лет назад. Теперь это огромное одинокое дерево величаво упирается вершиной в небо.

erm_kontinent: (Default)
Tags:
Page generated Jul. 22nd, 2017 04:34 am
Powered by Dreamwidth Studios