Profile

erm_kontinent: (Default)
erm_kontinent

April 2017

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
erm_kontinent: (Default)
[personal profile] erm_kontinent
Град на горе. «Ярославль да город да на горе стоит, на горе стоит да во всей красоте, да на прикрасоте, лучше Питера, да краше Киева, лучше матушки да каменной Москвы...» Русская народная песня фокусирует сакрально-космический архетип избранного града на горе, с акцентом на первенство в масштабе всей России. Причем выделенная точка пространства стягивает его здесь не силой принуждения, не логикой административного контроля, а эффектом эстетической неотразимости.
Ярославская гора – это нынешняя Стрелка: холм, ограниченный двумя реками: Волгой и впадающей в нее Которослью, а с третьей стороны - Медведицким рвом-оврагом. Здесь развернулись ключевые события начальной истории города, граничащей с мифом. В мифологической же проекции Ярославский холм суть мировая гора, сокровенная могила долетописных времен, главное Велесово капище и извечная Велесова родина. Брызги этой вечности рассыпаны по окрестностям Ярославля; курганные некрополи таят свидетельства неудостоверенной значимости. Баснословная древность напоминает о себе этими великими немыми могилами. Быть может, прав, вопреки здравому смыслу, финский профессор Карл Мейнандер, который ссылается на старинные исландские саги, повествующие о сильных и богатых биармах и об их могучей стране, раскинувшейся от Балтики до Оби, - и прописывает центр Биармии как раз в ярославской округе.
Волжская пристань. Волга и Которосль - главные улицы города. Здесь находилось поселение Медвежий Угол – фактория, место торговли и ремесел на Великом Волжском пути из варяг в арабы, который связывал Балтику и Беломорье с Хазарией, Персией и Багдадом. Волжские караваны, идущие с Балтики, сворачивали здесь, чтобы идти дальше по Которосли, на Нерль и Клязьму, на Оку, - то ли спрямляя маршрут, то ли ради обеспечения безопасности плавания от злых поволжских пиратов.
От Балтики по Мологе шли сюда косматые викинги, с Хвалынского моря и Хазарского царства – торговцы-арабы и книжники-евреи. С тех далеких времен ярославское Верхневолжье включено в орбиту мировой жизни.
На века город стал пристанью. Замечательно это переживание выражено в словах ярославца родом Льва Ошанина, на которые написана известная песня: «Здесь мой причал, и здесь мои друзья, - всё, без чего на свете жить нельзя…»
Часть Москвы. Исторический Ярославль – паладин Ростова Великого, Санкт-Петербурга, а больше всего - Москвы. Сокровенный, явственно ощущаемый, хотя и не всеми признаваемый, союз наложил глубокую печать на культуру Ярославля. По сию пору в Ярославле вспоминают поговорку «Ярославль городок - Москвы уголок»: и по поводу строительства здесь московским мэром жилья; и при оценке новейшей архитектуры, которая пересказывает градостроительные банальности новой Москвы; и в связи с тем, что Ярославль в фантастические 1990-е годы был золотым ключиком, размыкавшим коммунистический «красный пояс» вокруг столицы...
С Москвой Ярославль в дружбе с 14 века. Тогда местное княжество связало свою будущность с великой московской судьбой. Это почти уникальный случай: политический союз привел к мирному вхождению Ярославского княжества в состав Московского во второй половине 15 века. (Московские дьяки – новая власть – немедленно учинили тогда в городе правёж и грабёж. Не с того ль, кстати, момента навсегда отшиблена у ярославцев воля к власти?)
Есть и ныне тайная связь между Москвой и Ярославлем. Особая рифма, замешанная на историко-культурном эросе. Это отношения не соперничества, не конкуренции, а избирательного сродства. Явное культурное, экономическое, политическое неравенство компенсируется этой тайной взаимного притяжения. В этой паре Ярославль - мужское начало, Москва - женское. Она - женская сторона в этом союзе - капризна и своевольна, коварна и гневлива. Ярославль - верен слову и стоек в несчастиях. Лишь однажды, лет 150 назад, скажет заезжему путешественнику некий ярославский патриот: «А зато на Ярославле нет ни капли крови, нет каиновой печати злодейств»...
А с Петербургом у Ярославля складывались комплиментарные отношения, в основе которых, очевидно, - их общее новгородское наследство. После новгородского погрома 1570 года, учиненного Иваном Грозным, в Ярославль были сосланы деятельные граждане Господина Великого Новгорода. Блистательный 17 век в культуре Ярославля обязан и тому, что город стал культурным восприемником Новгорода.
При вратах тайн. Издавна город опознан как средоточие сакрального знания. В начале 13 века князь Константин Всеволодович Мудрый, воин и книжник, собрал здесь библиотеку (одну из крупнейших в русской древности) и основал первую на Северо-Востоке духовную школу (ее преемником станет устроенный на вершине Ярославского холма Лицей с его знаменитым некогда книгохранилищем).
Ярославль изначально осознавался замком которосльного входа и заветной калиткой в сокровенный мистический сад Царского (Сарского – по поселению на реке Саре) града, Ростова Великого, с его Велесовыми тайнами, с крестителями Леонтием и Авраамием, с являвшимся здесь Николаем Угодником, с Ордынским царевичем Петром – мистическим сновидцем, со святителями и юродивыми. (Но давно иссякли источники ростовских тайн и гниет святое Ростовское озеро.)
С тех пор Ярославль ментально – не итог, а канун. Не последний центр, а предпоследний, дальше которого исторически были Москва и Петербург, а метафизически дальше, согласно логике русской народной историософии, может быть только чудесный Небесный Иерусалим. Ярославль – преддверие русской вечности, расписные ворота в град Китеж. Отсюда начинается плавание-паломничество по тайной, незримой Волге, впадающей в мистический Светлояр. Именно здесь из уст местных староообрядцев когда-то впервые была записана Китежская легенда. А после в стенах городского Спасского монастыря найдено было (родилось?) и Слово о полку Игореве – эта загадочная тайнопись странствия и-горюющей русской души, ее исторического поражения и метафизического роста.
Столица провинциального масонства. На Толге покоится прах наместника края Алексея Мельгунова, величайшего в Ярославле цивилизатора Нового времени, который стал значимой фигурой местного пантеона. Во второй половине 18 века он внес в город все формы столичной культуры. Мельгунов - духовный искатель, вдохновлявшийся мечтой о превращении Ярославля в образ рая, по масонской мерке. В те времена в Ярославле, в Доме призрения ближнего, собиралась масонская ложа. С тех пор прошли века. Но занятно, что именно в Ярославле в 1949 году, в бывшем Спасском монастыре, родился один из руководителей российских масонов 1990-х годов Георгий Дергачев.
Масоны оставили о себе память в Ярославле. Центр города при губернаторах А.Мельгунове и М.Голицыне приобрел образ, в котором проступают черты масонского плана.
Ильинская площадь в 1880-х годах оформилась как триединство: Книга Закона, создаваемая двумя развернутыми корпусами Присутственных мест, имела в своем средоточии дворец наместника, в личности которого исполнение закона сочеталось с правом миловать и благотворить; сакральным средоточием площади и всего города стал Ильинский храм – ковчег, в котором хранилась частица Ризы Господней (утраченная в 1920-х и заново обретенная в 2003 году), воплощенное слово пророка-Слово Божье. А при Михаиле Голицыне в основу планировки центра было положено дерево сокровенного познания Сефирот, так что, прогуливаясь по городу, ты тем самым восходишь по степеням духовного роста и постижения мира.
Мистический полюс пространства в центре города сопоставлен логическому, рационалистическому полюсу, сосредоточенному в районе Меленки-Зеленцовский ручей. Там в начале 18 века структурируется пространство возле Большой Ярославской мануфактуры. Его средоточие – грандиозный Петропавловский храм и парк с фонтанами и скульптурами над системой сообщающихся прудов. Это опыт реализации регулярной утопии, логическая химера, ныне живописно руинированная. В советское время район был назван Красным Перекопом, чем и обречен на перманентную ломку и перекопку.
Урочище Велеса и твердыня православия. Вернемся на Ярославский холм. Сакральная мистерия разыгралась, согласно ветхой легенде, при основании Ярославля у подножия святого холма, в Медведицком овраге. В космическом поединке, воспроизводившем перипетии основного мифа о противоборстве небесного и земного богов, сошлись медведь-Велес и князь Ярослав Владимирович. Пал Велес, и закатилось его черное солнце, осиротел великий холм. Над велесовым чревом был отстроен ярославский Кремль. Но плохо держалась тут власть и легко падала из рук. Давно рухнули стены Кремля. Давно, в 15 веке, кончилась эпоха ярославской независимости.
Древние боги не умирают навсегда. Погашены огни велесова капища, но мстительный велесов огонь иногда прорывается из мистических недр. В нем некогда сгорела Константинова библиотека. Сгорело даже Игорево Слово, не уберегли. Как-то раз вместе с Успенским собором на Стрелке огнь пожрал мощи святых покровителей города, князей первой династии Василия и Константина… Памятуя об этом, можно лучше понять и страшное опустошение Ярославской горы, которую взяли приступом в 1918 году красные архаровцы, сожгли «белогвардейский город» и его Лицей, а потом уничтожили и Успенский собор. Так запустел в ХХ веке сакрум, обратившийся к исходу столетия в цивилизованный парковый лес, на центральной аллее которого застыло чугунное трехглавое существо: то ли божественная Троица, то ли инкарнация древнего хтонического змея. Уже в нынешнем веке местные власти, озабоченные воссозданием теменоса, вознамерились заново отстроить собор на холме. И строительство началось.
«Город Ярославль богомольем взял». Это еще одна пословица, характеризующая своеобразие города в народной памяти. Изначально два монастыря, Петровский и Спасский, стерегли смерть Велеса, расположившись выше по течению соответственно Волги и Которосли. (Потом Петровский монастырь сменился Толгским.) Здесь обитают главные святыни, прежде всего - икона Толгской Божьей Матери. Здесь то ли из неведомых космических бездн, то ли со дна души смотрит на людей Господь Саваоф с мистической фрески собора Спаса Преображения. Здесь кончается все, что начинается. Здесь, у Спаса, долгие века хранились (и сохранились!) мощи главного небесного покровителя Ярославля, основателя второй династии князя Федора Ростиславича и его сыновей Давида и Константина. Они находятся теперь в соборе Богоматери Федоровской. Федор намеревался, судя по всему, крестить Золотую Орду, соединясь брачными узами с монгольской царевной из рода Чингизидов, которая приняла крещение. Великий религиозный проект не осуществился, и истории Федор памятен глубиной предсмертного покаяния, коей он и снискал святость.
В 17 веке, Ярославский посад со слободами разбежался по берегам рек. Это время пространственного рассеяния сакрума, время полицентризма. Тогда каждый купеческий род, каждый ремесленный цех претендовал на непосредственное общение с Богом, создавая храмы, диковинным созвездием легшие на карту города. Век оставил потомкам сакральную карту храмовых ансамблей: церквей Николы Надеина, Рождества Христова, Ильи Пророка, Николы Мокрого, Иоанна Златоуста в Коровниках, Иоанна Предтечи в Толчкове. Ландшафтный полицентризм в Ярославле выражается в формировании новых центров, сосуществующих городов в городе.
Спаситель России, родина русской демократии и русский рай. В последнее время оживились исторические воспоминания о том, что в начале 17 века город становится столицей страны, пребывавшей в агонии. Ярославль - город-ополченец 1612 года. Здесь формируется ополчение Минина и Пожарского, отсюда и спаслась тогда Россия.
За стенами Спасской обители собирался Совет всея земли – первый русский земский парламент.
По итогу Смуты в городе в отсутствие политической демократии возникла демократия церковно-общинная. Культура Ярославского регионального Возрождения – это культура пробуждения религиозно ориентированной и социально ангажированной творческой личности, ее мирского самоутверждения, получившего сакральную санкцию. Возникают особые отношения между человеком и Богом, основанные на взаимном доверии и своеобразной близости. И, как следствие, реабилитируются земная жизнь, человеческая активность на мирских поприщах, общественная солидарность. Тварный мир осознается как пространство личностного и общественного человеческого действия, реализующего план повсеместной эдемизации реальности.
Тогдашний расцвет - едва ль не главное историческое основание для ярославских амбиций. Хотя тогда, быть может, только зримо претворились, запечатлелись мифические смыслы ярославского урочища как образа «русского рая» (так, кстати, определил культурное своеобразие Ярославля его уроженец, поэт Михаил Кузмин; похожая оценка есть у Беллы Ахмадулиной). Память о Ярославском региональном Возрождении делает город золотой скрижалью русской культуры и заново, экзотерически, мифологизирует его – в формах архитектуры, в иконописи Гурия Никитина, Федора Зубова, Семена Спиридонова.
С тех пор в городе заявляют о себе веяния низовой русской демократии. Стремление к первенству, независимость, достоинство, желание и умение широко и свободно развернуться в мире, наводить мосты к Западу и Востоку, - все это входит в характер ярославца. Народные движения и инициативы здесь возникают не по заказу. Дух вольности витает над Волгой, умеряемый, кажется, лишь здравым смыслом. Отсюда ясно, почему именно Ярославль стал родиной русской провинциальной журналистики: в 1786 году здесь выходил масонский журнал «Уединенный пошехонец».
Родина театра. Складывается ментальная топография, возникают ментальные города. Ярославль, согласно широко распространенному убеждению, - «родина русского театра». Здесь начали свое восхождение основатели первого русского профессионального общедоступного театра Федор Волков и Иван Дмитревский. 18 век в Ярославле - век искусства мнимого и фантастического, век театра. Театральность ярославской культуры - это компенсация социального неуспеха Возрождения 17 века. Это сложнодраматическая реакция на кризис ренессанса с его бравурно-оптимистическими жизненными задачами и планами. Когда имперская власть отобрала у города широкие жизненные перспективы, пришлось возместить их отсутствие роскошной театральной иллюзией.
Федор Волков для Ярославля – личность архетипическая. Провинциальный купец становится первым лицедеем страны. Он был, кажется, не на шутку увлечен розенкрейцерскими проектами – и одновременно погружен в стихию творчества, лицедейства. Свободный, самозабвенно погруженный в творчество художник - ярославская фигура, до гениальности доведенная именно в личности Волкова. В его судьбе открылось ярославское тяготение к театральной самореализации. Барокко стирает грань искусства и жизни, обращая жизнь в искусство, а искусство в жизнь. И Волков находил себя на грани. Он - человек своей эпохи, ее первый трагический артист, сумевший реализовать себя и в жизни как мастер тонкой интриги, гениальный сочинитель политических переворотов, режиссер и актер жизни. Традиция Волкова сегодня предоставляет представителям артистической элиты и авангардно-провокативной богемы максимум свободы в творческих исканиях, художественных проектах.
А Волковский театр - это ярославский Парнас, художественная замена иссякавшего традиционного сакрума и компенсатор вынужденной общественной пассивности. Фасад его здания стал визитной карточкой Ярославля, а зал, опоясанный поверху фреской, на которой изображено античное ритуальное шествие,- ярославским элизиумом искусств. Здесь правит Аполлон Кифаред, Аполлон Мусагет и музы водят хоровод. Здесь никогда не заходит за край горизонта аполлоническое Солнце - и тягостная ночь бытия не имеет над ним власти. Какие бы ни случались времена, божественные молнии искусства блистали в этом зале. Шелестел, подымаясь, занавес, угасал свет - и зрители покидали пределы безвременья, чтобы отдаться мистериальной всевременности.
Но театральное сказалось в городе и иначе. Воодушевляясь «неописанной» красотой Ярославля, Аполлон Григорьев провозглашал, схватывая черты местного народного характера: «Да, вот настоящая столица Поволжья, с даровитым, умным, хоть и ёрническим народом, с торговой жизнью!» Но что такое эти даровитость, ум и «ёрничество», отличающие ярославцев, если не признаки театрального наклона души, театрального призвания? Город театрален до мозга костей, до кончиков ногтей. Артистизм являлся естественным способом самореализации ярославцев. Театральность стала здесь нормой хорошего вкуса, способом общественного поведения. В ярославской манере - подчеркнутое изящество жеста, афористическая точность фразы, легкость движения, непринужденность публичного поведения, эстетически оправданный выбор платья... Жизнь понималась ярославцем как произведение искусства, существование воспринималось как сцена. Европейский стиль переживался и изображался как заданная роль, которую интересно и приятно играть.
Театральное призвание ярославцев не утратило силы, хотя и трудно корреспондировало с историческими перипетиями. Ярославец Герасим Лебедев в 1795 году основал в Калькутте первый в Индии театр европейского типа, вдохновляясь, по его признанию, волковским опытом. Эстетическая жилка ярославской натуры бросается в глаза в наше время. В масштабе России и мира такое мироощущение оказалось реализовано в жизненном и творческом опыте ярославца по происхождению Юрия Любимова, руководителя московского Театра на Таганке.
Ярославец стремится к столичности и хотел бы превзойти москвичей и петербуржцев, блистать и покорять. А политических и экономических предпосылок для самоутверждения город в новые времена не имел. И столичность стала своего рода ролью ярославца на сцене жизни. Она проявлялась не как естественное выражение новых достижений, а как реализуемое с дополнительным усилием внутреннее задание, как сознательная установка - вопреки той провинциальной норме, к которой город был приведен Петром I и его венценосными преемниками.
Заезжему экскурсанту маркизу де Кюстину Ярославль показался чуть ли не единственным светлым пятном в беспросветном мраке российской жизни. И ему ли одному? Великий педагог Константин Ушинский в очерке «Путешествие по Волге» 1860 года, вошедшем в школьные хрестоматии, писал: «Ярославцы известны по всей России своей ловкостью, сметливостью, необыкновенными способностями к промышленности и торговле».
Артистизм питался интенсивно переживаемым чувством внутренней свободы. Ярославец не скован догмой и предрассудком. Он живет легко и просто: как Бог на душу положит. Нравы ярославского общества в русских песнях изображаются самыми свободными, они лишены претензий на чопорность или строгость. В одной из песен девушка поет, что любит офицера: «За его за красоту В Еруслав-город пойду, В Еруслав-город схожу - Плису-бархату куплю, Плису-бархату куплю - Тесову кровать оббью: Сяду-лягу на кровать По миленьком тосковать»; а придет милый - и она встречает его, «За белы руки брала, К себе в спаленку вела». Ярославский плис-бархат – материя соблазна; и не зря ж называли город Парижем на Волге.
В другой песне «Еруслав-город загорается», а некий добрый молодец расхаживает по каменному мосту и кричит-зычит громким голосом: «Вы друзья ли мои, товарищи, Еруславские побывальщики, Пособите вы мне при бедности, При великой моей скудости: Отомкните вы эти лавицы!» Там есть три дорогих ленточки: в пятьсот, шестьсот рублей, а третьей и цены нет. «Перва ленточка - молодой жене, Втора ленточка - любимой сестре, Третья ленточка – полюбовнице»… Песня эта - многозначительная вариация той, с которой начата статья. Сакральная топография града на горе здесь проходит через метаморфозу. Сжигаемый хтоническим огнем Ярославль искупается его гражданами-побывальщиками посредством претворения огненной стихии в три ярославских ленты алых, вытканных на Большой мануфактуре и ставших еще одним символом волжского города.
2007
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.
Page generated Sep. 26th, 2017 01:56 am
Powered by Dreamwidth Studios